Прошло чуть больше года с тех пор, как Джонатан Андерсон стал первым со времен самого Кристиана Диора дизайнером, отвечающим сразу за мужские, женские и кутюрные коллекции Дома. За это время (с самой первой коллекции!) в бренде у него сложился очень узнаваемый язык, но вместе с уважением к наследию и величию Dior он сохранил деликатность, юношескую легкость, обаяние, трепет перед ремесленными практиками. Но вместе с тем — и фирменную странность, чтобы вся эта красота не скатывалась в приторность и излишний романтизм. Показ весна-лето 2027 в парижском саду Тюильри стал очередным, куда более уверенным шагом в развитии этого многоголосого языка и потрясающего воображения.
Отправной точкой сезона весна-лето 2027 стал, как ни странно, грецкий орех. Приглашения на показ пришли в виде вэньвань — китайских грецких орехов, которые десятилетиями вращают в ладони, пока их поверхность не приобретет гладкую патину. Об этом виде прикладного искусства мы рассказали в отдельном материале. Андерсон связал этот образ с философской идеей ореха, хранящего в себе знание о дереве, которым он однажды станет, и с самой техникой ручной обработки, где идеальная симметрия принципиально недостижима. Мысль о том, что красота рождается не из совершенства, а из прикосновения, времени и неидеальности, стала стержнем всего шоу.
У Le Bassin Octogonal в саду Тюильри установили рощу камфорных деревьев, окутанных туманом, а после показа деревья пересадили обратно в сад. Природа никогда не статична, это процесс. Рост, терпение, выращивание — понятия, с которыми Андерсон связывает свою работу в Dior.
На подиуме показали больше 65 образов, выстроенных вокруг двух линий. Первое — почтения к фирменным мотивам Дома почти 80-летней давности. Второе — оммаж романтизму конца XVIII — начала XIX века с его культом чувств и пасторальными пейзажами.
Открывали и закрывали показ силуэты, прозрачные, как туман над искусственным прудом-подиумом, — отсылка к живой природе, вдохновляющей дизайнера. Ткани в тонкую полоску, тартан и клетку принца Уэльского здесь стали абсолютно невесомыми, будто дышащими, почти как аллегория западного ветра с полотна Боттичелли.
В других образах легчайшие лепестки украшали укороченные жакеты и мини-юбки, отсылая по форме к пышным комплектам из дебютной коллекции Андерсона для Дома. Цветочные нити, напоминающие гавайские леи, свисали серьгой с одного уха, — повторяющаяся стилистическая деталь, кочующая почти через все его показы.
Но самыми красноречивыми оказались вещи, напрямую цитирующие архив Christian Dior. Несколько силуэтов отсылали к культовому платью La Cigale 1952 года, названному в честь цикады за мягкие линии, выпуклым изгибом расходящиеся от бедер. Версия Андерсона выполнена из плиссированного тюля цвета сахарной ваты с открытыми плечами.
Гусиная лапка, впервые появившаяся в языке дома еще в 1938 году в «английской нижней юбке», вернулась в легких дастерах и укороченных жакетах. Юбки с плиссировкой колыхались в движении, а плиссировка поверх плиссировки создавала уменьшенную, более сдержанную версию исторического панье, к которому Андерсон уже не раз обращался. Присборенные платья миди с цветочным принтом получили асимметричный, объемный подол, — более скромную версию прошлогодних многослойных юбок-пачек в духе Марии-Антуанетты.
Жакеты, усыпанные морем розовых тканевых лепестков, стали, пожалуй, главным текстурным высказыванием сезона, соседствуя с брюками из серебристой или медной кожи.
Вместо строгого, острого кроя жакеты и блейзеры стали практически пижамными — с мягкими плечами и праздничным, свободным ощущением. Отдельным жестом стали огромные белые манжеты, размером почти с бескозырку, выглядывающие из рукавов и подолов укороченных брюк.
Рука Андерсона стала заметно легче со времен его дебютного женского показа год назад. Громоздкие панье-юбки и клетчатые каркасные конструкции исчезли, уступив место тканям, легким как воздух, начиная с женской версии прозрачного пиджака, открывавшего его мужской показ в июне, здесь дополненной крошечной юбкой-солнце из десяти слоев пушистого шифона цвета слоновой кости. По его словам, ему нравится сама идея, что вся эта конструкция вместе с туфлями поместилась бы в коробку из-под обуви. Результат получился обаятельным, но не легковесным, сладость здесь уравновешена интеллектом, игривость подкреплена ремеслом, а обаятельность не значит наивность. Андерсон не просто омолаживает Dior, он делает Дом более любопытным, как и он сам.
